Полярная звезда
1950 год.
Часть первая: Побег
В деревне Ольховка про Ульяну Тихомирову судачили разное. Говорили, что родилась она не ко времени и не к месту. В то время как сверстницы её обсуждали женихов да наряды, Ульяна всё просиживала над учебниками, которые ей тайком, словно запретную литературу, привозил из райцентра старший брат матери, дядя Ефим. Ум у неё был цепкий, въедливый, не терпящий пустоты. Она не просто решала задачки по геометрии — она видела в них поэзию, стройную и безупречную. Не просто заучивала даты — она спорила с ходом истории, прикидывая, что было бы, сверни человечество на иную тропу.
Мать её, Пелагея Захаровна, женщина работящая и богобоязненная, глядя на дочь, только крестилась тихонько в угол.
— Ох, Уленька, — вздыхала она тяжко, ставя чугунок в печь, — и в кого ты у нас такая уродилась? Грызёшь гранит науки, ровно белка орех. Только вот девке наука эта — что корове седло. Выйдешь замуж, всё из головы ветром житейским повыдует.
— Не повыдует, маменька, — спокойно, но с железной ноткой отвечала Ульяна. — Я в агрономический техникум поступать буду. Хочу наукой заниматься, землю нашу понять. Урожаи поднимать, а не юбки подшивать.
Отец, Лаврентий Матвеевич, в прошлом лихой кавалерист, а ныне бригадир, тоже не понимал дочерниных устремлений. У него после гибели двух дочерей от скарлатины в голодный год осталась одна Ульяна. Двух сыновей, Степана и Ивана, забрала война в сорок первом. Ульяна была поздним, вымоленным ребенком, единственной кровинушкой, светом в окошке. И мысль о том, что она уедет в неведомый город, полный соблазнов и лихих людей, приводила его в ярость.
— Не пущу! — грохнул он кулаком по столу, когда разговор зашел в очередной раз. — Хватит! Вон, Матвей из Осиповки, сватается. Хозяйственный мужик, дом — полная чаша. Чего тебе еще надо? Чтобы над тобой, как над дурочкой, потешались: мол, глядите, ученая нашлась, Тихомирова-то Ульянка!
— Он же мне в отцы годится! И дышит так, будто кузнечные меха качает, — воскликнула Ульяна, и в глазах её блеснули слёзы. — Не пойду я за него!
— Пойдешь как миленькая, — отрезал отец и, дабы пресечь бунт на корню, наложил щеколду на дверь снаружи.
Ульяна знала, что экзамены в техникум назначены на послезавтра. Ехать надо было до станции «Торбеево», а это пятнадцать верст по разбитой грунтовке. Времени оставалось в обрез. В ту ночь она не спала, а, сидя на подоконнике, смотрела на серебряное поле ржи, колышущееся под июньским ветром. Мысль в голове пульсировала отчаянная и дерзкая. Если не сегодня, то никогда. Жизнь её решится не в будущем, а прямо сейчас, в этой маленькой душной горнице.
Она нацарапала на клочке бумаги химическим карандашом, слюнявя грифель:
«Матушка и батюшка, не ищите меня пропадом. Я уехала поступать. Не могу я иначе, простите меня, Христа ради. Вернусь не раньше, чем с зачетной книжкой. Ваша дочь Ульяна».
Ставни были закрыты неплотно. Ульяна, по-кошачьи перемахнув через подоконник, спрыгнула в заросли жгучей крапивы под окном. Ожогов она даже не заметила. Подхватив заранее припрятанный в сарае узелок с нехитрыми пожитками и материнским ситцевым платьем, которое она перешила на городской манер, Ульяна побежала через задний двор, через огороды, туда, где дорога лентой убегала в предрассветный туман.
Часть вторая: Трактирщик и картограф
До станции она добралась, когда солнце уже стояло в зените. В буфете пахло кислыми щами и паровозной гарью. Следующий поезд на областной центр задерживался на четыре часа. Ульяна села в углу, сжимая в руках узелок, и тут в помещение ввалилась шумная компания. Трое мужчин в пропыленных сапогах и гимнастерках, судя по снаряжению — топографы или геодезисты. Они громогласно требовали у буфетчицы пива и были изрядно веселы. Заводилой был высокий блондин с обветренным лицом и дерзким взглядом светлых глаз. Это был Дмитрий Воронцов.
И разговор у них шел, надо сказать, весьма специфический.
— Дима, ну не дрейфь! Подумаешь, сбежала девка, — смеялся один из них, рыжеусый здоровяк, хлопая приятеля по спине. — Забудь её, как страшный сон. Певичка из ресторана — не пара полевому командиру!
— А я тебе говорю, Степан, — Дмитрий рубанул воздух ладонью, — любой женщине нужна стабильность. А мы кто? Бродяги! Картографы! Сегодня здесь разбили лагерь, завтра нас по компасу черти унесли за сотни верст. Кому такое счастье надо? Вот моя Зиночка и сбежала, пока я в маршруте был. Променяла на завхоза из потребсоюза. Говорит: «Ты, Дима, как перекати-поле, ни кола, ни двора».
— Да ладно тебе! — подхватил третий. — Женщин вокруг — пруд пруди. Вон, гляди, даже тут на станции сидит какая-то, в платочке. Может, сбегаешь, предложишь руку и сердце?
Дмитрий повернул голову и встретился взглядом с Ульяной. Она не отвела глаз. Она вообще мало кого боялась, а этих разбитных парней и подавно. Дмитрий опрокинул в себя кружку пива, грохнул ею об стол и, повинуясь какому-то бесшабашному наитию, подошел к её столику.
— Доброго дня, — начал он без обиняков. — Вы тут, я вижу, одна. Меня Дмитрий зовут. А вас?
— Ульяна, — сухо ответила она. — И не надо этих ваших шуточек. Я всё слышала.
— Ну, раз всё слышала, тогда и разговор короче, — он вдруг присел напротив, опершись на шаткий столик. Лицо его было красивым, но уставшим, а в глазах плескалась невысказанная боль. — Я не шучу. Я человек серьезный, Воронцов Дмитрий Витальевич, старший картограф изыскательской партии. Зарплата сто сорок рублей, две медали «За трудовую доблесть». Выходите за меня замуж.
Ульяна от неожиданности чуть не поперхнулась воздухом. Шутка зашла слишком далеко, но мужчина был абсолютно спокоен. Его товарищи за соседним столом замерли с открытыми ртами.
— Вы белены объелись? — спросила Ульяна, отодвигаясь. — Мы видимся пять минут. Я еду в город поступать на агронома.
— Агроном — звучит гордо! — кивнул он, ничуть не смутившись. — А я как раз картографирую почвы. Вот и общие интересы. Ульяна, послушайте. Мне нужна жена. Не кухарка, не домработница, а верный человек. Потому что если я сейчас, после предательства Зинки, останусь один в этой тайге, я сопьюсь. А вам, подозреваю, нужен билет в новую жизнь. Город — большая лужа, затянет. А я уезжаю послезавтра в экспедицию к верховьям Енисея. Там вы увидите такую Землю, от которой дух захватывает, и никакой техникум вам не заменит практики.
Это была авантюра чистейшей воды. Но Ульяна представила лицо отца, который уже наверняка рвет и мечет, представила сватовство толстого Матвея и вдруг поняла, что терять ей нечего. Только вот душа протестовала против обмана.
— Нет, — сказала она твердо. — Это глупость.
— Глупость?! — он искренне расхохотался. — Товарищи мои, Степан и Лёнька, поспорили на ящик консервов, что вы мне откажете. И я проиграю. Но я хотя бы попытался. Прощайте, студентка.
Он встал и, не оглядываясь, пошел к выходу на перрон. И вот тут, глядя в его сутулую спину, Ульяна почувствовала странный укол. Не влюбленности, нет, а какого-то азарта. И ещё — острого нежелания сидеть на этом вокзале до вечера. Она вскочила и выбежала за ним.
— Постойте! — окликнула она его уже на улице. Солнце слепило глаза, ветер трепал подол её платья. — Вы говорили о практике. Это законное предложение или вы просто трюкач?
Дмитрий резко обернулся. Улыбка сползла с его лица.
— Я дам вам отдельную палатку. Я не зверь и не дикарь. Я предлагаю партнерство. Мы оформим брак, но без церковных предрассудков. Присмотритесь друг к другу в полевых условиях. Через полгода вернемся в областной центр, и если вы скажете «нет» — разбежимся мирно. Никто вас силой держать не будет. У меня слово твердое, таежное.
И Ульяна шагнула вперед. Не потому что поверила в сказку, а потому что почуяла в этом человеке ту же породу, что и в себе — упрямую, отчаянную и неправильную.
Они расписались в поселковом совете станции «Торбеево» через час. Председатель сельсовета, тыкая пальцем в чернильницу, долго не мог взять в толк, как это они «без колхозного собрания». Друзья Дмитрия, Степан и Леонид, ставшие невольными свидетелями, поглядывали на Ульяну с суеверным ужасом. Они-то думали, шутка, а вышла судьба. Свой ящик тушенки Дмитрий выиграл.
Часть третья: Картотека чувств
Экспедиция уходила на следующее утро. Ульяна не успела даже испугаться. Вместо техникума её ждали три грузовика с оборудованием, лодки и угрюмые, прожженные солнцем мужики — геологи, рабочие, проводники из местных эвенков. Дмитрий представил её коротко:
— Это Ульяна Лаврентьевна, моя жена. Завхозом у нас пока нет, так что будет ведать кухней и учетом материалов. Обижать — урою.
В первый же день, когда отряд разбил лагерь на песчаной косе могучей реки, Ульяна взяла в руки амбарную книгу и карандаш. Она начала переписывать имущество. Ящики с тушёнкой, мешки с мукой, крупа, палатки, мотки веревок. Но к вечеру рядом с описью имущества появились столбцы, исписанные её аккуратным почерком. Она чертила графики. Она рассчитывала нормы расхода провизии на человека в день, прикидывая, как растянуть запасы на неизвестный срок. К утру у неё была готова целая система снабжения.
Дмитрий, заглянув в тетрадь, присвистнул:
— Ты, я посмотрю, не агроном, а чистый бухгалтер.
— Я системщик, — поправила его Ульяна, спокойно помешивая кашу в огромном котле. — Всё должно быть на своих местах. Хаос на кухне — хаос в голове.
— И в картах, — задумчиво добавил Дмитрий. Он впервые за долгое время смотрел на женщину не как на обузу в походе, а как на равного члена отряда.
Недели тянулись, словно полноводный Енисей. Было трудно. Комары жрали так, что лицо распухало. По ночам было холодно, а днем жара плавила резину сапог. Но Ульяна держалась. Она никогда не жаловалась, не хныкала. Когда один из рабочих рухнул с приступом малярии, она трое суток сидела у его постели, сменяя компрессы, пока Дмитрий гнал моторную лодку до ближайшего фельдшерского пункта за двести верст.
Вернувшись, он нашел её спящей у костра, с мокрой тряпкой в застывших пальцах. И тогда в груди Дмитрия, застуженной ветрами и обидами, что-то дрогнуло. Это не была страсть, как в дешёвых романах. Это было глубокое уважение, смешанное с желанием защитить. Он бережно укрыл её плечи своей шинелью.
Однажды вечером, когда небо полыхало северным сиянием, разрывая тьму зелеными полотнищами, они сидели на берегу.
— Ты спрашивал, зачем мне техникум, — тихо заговорила Ульяна, глядя в небо. — Я хотела не просто сеять хлеб. Я хотела понимать землю. Но, глядя на твои теодолиты и карты, я поняла, что землю надо сначала изучить до дна. Эти разломы, породы… Я чувствую себя здесь на своём месте.
— А я, — Дмитрий хрустнул пальцами, — понял, что самый сложный объект на карте — это не горный хребет, а человеческая душа. Мою Зинаиду я даже на миллиметровку нанести не успел, она испарилась. А тебя…
— Что я? — она усмехнулась.
— Ты как полярная звезда, — серьезно сказал он. — Всегда на одном месте. На тебя можно ориентироваться в любой шторм.
Их взгляды встретились. Дмитрий, этот брутальный таежный волк, вдруг смутился. Ульяна сама взяла его за руку. Ладонь у неё была шершавой от кухонной утвари, но пожатие — крепким.
— Я хочу остаться с тобой, Дмитрий, — сказала она просто. — Не потому, что идти некуда, а потому что здесь мой дом. Здесь моя картотека, мои тарелки и мой сумасшедший муж.
Той ночью палатка начальника отряда перестала быть местом одиночества. Они стали настоящей семьей.
Часть четвертая: Возвращение блудной дочери
Спустя год, после зимовки в глухом поселке Дальний Ключ, где Ульяна организовала метеостанцию и вела наблюдения за погодой, они наконец выбрались в отпуск. Дмитрий настоял: «Пора нанести визит тестю и тёще. Я не трус, чтобы от родни бегать».
Деревня Ольховка встретила их сугробами и тишиной. Дом Тихомировых стоял с заколоченными ставнями. Сердце Ульяны оборвалось. Неужели случилось что-то страшное?
Соседка, бабка Евстигнеевна, первая заметила их и всплеснула руками:
— Господи, Ульянка! А мы уж и не чаяли тебя живой увидать! А мать-то твоя в больнице в райцентре лежит, у нее удар чуть не случился, когда ты сбежала. Отец запил горькую, да потом одумался, всё тебя искал!
Дмитрий и Ульяна, не разгружая вещей, рванули в район.
В больничной палате пахло лекарствами. Пелагея Захаровна, сильно постаревшая и высохшая, лежала на койке. Увидев на пороге дочь в кирзовых сапогах и ватной телогрейке, она тихо застонала и заплакала.
— Доченька… Простила… Простила уж…
Лаврентий Матвеевич сидел на табурете, словно каменное изваяние. Увидев рядом с дочерью рослого мужчину с волевым подбородком и орденом на груди, он медленно поднялся.
— Ты кто таков будешь, мил-человек? — голос его был глухим и страшным.
— Я Дмитрий Воронцов, муж Ульяны Лаврентьевны, — Дмитрий стоял навытяжку, но смотрел прямо. — Прибыл для знакомства и повинной головы.
— Муж? — прохрипел Лаврентий. — Му-уж… А чего ж не по-людски? Сватов не засылал, благословения не просил! Я за этот год всю душу выплакал, думая, дочка где-то в канаве сгинула! А она замуж выскочила, как девка гулящая!
— Батюшка, перестаньте кричать на него. У матушки сердце больное, — Ульяна шагнула вперед, закрывая собой мужа. — Мы живем в законном браке. Я работаю, он работает. Мы карты всей стране рисуем. Я письма вам писала каждую неделю! Но почта не ходит в те края, там зимой медведи, а не почтальоны.
— Сынок, — вдруг слабым голосом позвала Пелагея Захаровна с кровати. — Дмитрий… подойди.
Дмитрий подошел к кровати, опустился на колени, стянув шапку.
— Не обижаешь? — спросила старуха, вглядываясь в его честное лицо. — Не бьешь?
— Пусть меня лучше тайга живьем съест, — ответил он. — Ульяна — это моя душа. Она наш отряд спасла от голода, а меня — от тоски.
Лаврентий Матвеевич долго молчал, перебирая бахрому скатерти. Потом грохнул табуретом.
— Ладно. Коль не врешь — живите. Но свадьбу сыграем чин чином. Здесь, в Ольховке. На весь колхоз гулять будем! Чтоб никто не смел сказать, что Тихомировы дочь украдкой замуж выдали!
Часть пятая: Широта вечной мерзлоты
Годы летели быстрее, чем столбы за окном ведомственного вагона. Жизнь мотала семью Воронцовых по всему Союзу. Сначала Урал, потом Колыма, Магадан и, наконец, плато Путорана. У них не было «своего угла» в привычном понимании. Их домом была палатка, зимовье, а потом — крепкий бревенчатый балок на полозьях. Ульяна родила первенца прямо в полевом лагере, и Дмитрий, побледневший от страха, принимал роды сам, потому что санрейс не мог сесть в метель. Мальчика назвали Енисеем, в честь великой реки. Через три года родилась дочь Злата.
Ульяна так и не поступила в техникум, но стала крупнейшим знатоком быта малых народов и почвоведения-самоучкой. Её зарисовки и наблюдения за вечной мерзлотой позже вошли в научные сборники Академии наук. Дмитрий же стал начальником крупной экспедиции. Но славу свою главную он видел не в открытых месторождениях, а в том, как вечерами, при свете керосиновой лампы, его жена учит ребятишек грамоте, сидя на ящике из-под взрывчатки.
Однажды, когда они стояли на вершине сопки, оглядывая бескрайнюю, нетронутую землю, Ульяна сказала:
— Помнишь, ты назвал меня полярной звездой? Смешно. Я ведь тогда сбежала от страха. Страха превратиться в бабу, которую бьет пьяный мужик и которая рожает каждый год. Я сбежала в никуда. И прибежала в целый мир.
— Нет, Уля, — он обнял её за плечи. — Это я плутал в трех соснах, запутавшись в своих картах и обидах. А ты просто села рядом на станции, и все координаты сошлись.
Эпилог
Их история не стала глянцевой сказкой, в ней было всё: споры до хрипоты, гибель товарищей в перевалах и морозы, от которых лопалась сталь. Но ни разу, ни на одну минуту, они не усомнились в правильности того безумного шага на станции «Торбеево».
Енисей Дмитриевич стал геологом, Злата Дмитриевна — этнографом. Дмитрий ушел из жизни первым, сразу после развала Союза, тихо скончавшись во сне в их домике в Ольховке, куда они всё-таки вернулись на старости лет. Ульяна Лаврентьевна пережила его на четыре года. Соседи говорили, что она не болела, а просто «высохла от тоски по своему Димке».
На чердаке их дома внуки нашли старый, потрепанный чемодан. В нем лежали не драгоценности, а пожелтевшие карты, испещренные пометками, полевая сумка и та самая амбарная книга, где на первой странице рукой Ульяны было выведено: «Опись имущества изыскательской экспедиции № 5». А в самом конце, женским почерком, но уже расплывшимся от времени и, кажется, слез, была приписка: «Имущество самое ценное — это наши жизни. Не растеряли. Сохранено в целости».
Так закончилась самая длинная экспедиция длиною в пятьдесят семь лет, начавшаяся с нелепого пари и одной пропущенной электрички в далеком 1950 году.
